1.2 Образ Н.М. Ядринцева в сознании современников

Реконструкция образа Николая Михайловича, на данном этапе работы, представляется на основе воспоминаний его современников, оценочных суждений его близких друзей, людей, которые знали его не только с профессиональной стороны, они были знакомы с его частной жизнью, знали его в повседневности. Такая работа с воспоминаниями современников-друзей, позволяет гораздо точнее воссоздать «живой» образ Ядринцева.

 Собранные нами воспоминания современников свидетельствуют о восприятии Ядринцева как жизнерадостного и активного человека. Современники писали о том, что Николай Михайлович очень любил жизнь и любил в ней участвовать. Это был человек с мягкой душой, чувствовавший потребность в нежном сочувствии, нуждавшийся в постоянном общении с людьми и с трудом переносивший одиночество. Больше всего ему надо было, чтобы жило его сердце. Он любил природу, любил праздники природы, тянулся к яркому солнцу и ликующему человеку. Вкусы его были многообразны, это был человек, который не мог замкнуться в какой-нибудь одной специальности, поставить себе одну какую-нибудь цель. Его интересовала культура во всём её разнообразии. Его умственная работа была разнообразна; он брался за все способы, какие возможны для человека для проявления духа: он брался за беллетристику, писал стихи, рисовал, писал серьёзные статьи. Он нуждался в изъявлении своих чувств. Ядринцев не был способен к аскетической жизни: он хотел «пользоваться жизнью». Он хотел, как умел, испытать все благородные наслаждения: и наслаждение творчеством, и наслаждение популярностью, и наслаждение дружбой, и благами семейной жизни, и теплом ликующего дня. Словом, – это был «гейнквский барабанщик, который считал своим долгом бить в барабан, будить спящих и маршировать по пути к прогрессу, не забывая, однако, и о маркитантке»[71]. Воспоминания Г.Н. Потанина и В.М. Крутовского характеризуют Ядринцева как человека необычайно деятельного, общественно активного. Близкие современники вспоминали: «Это был темперамент сангвинический, жаждавший видеть толпу. Он хотел импонировать не только логикой своих речей, но и своими жестами, взглядами и всей своей фигурой».[72] «Он вёл удивительно кипучую, энергичную деятельность. Он очень много писал, вёл организацию сибиряков в Петрограде, был крайне интересен, общителен, остроумен; работал он обыкновенно ночами»[73].

 Не отличаются противоречивостью описания внешности лидера сибирского областничества. Как правило, мемуаристы при помощи характеристики внешнего облика Н.М. Ядринцева, акцентировали внимание на его наиболее значимых, с их точки зрения, человеческих качествах. Политический ссыльный, исследователь Сибири С.П. Швецов оставил такой «портрет» героя нашей выпускной квалификационной работы: «Общительный и остроумный, часто едкий, он умел создавать вокруг себя много движения, оживления. Невысокого роста, тонкий и стройный, хорошо одетый, всегда чем-то возбужденный, взбудораженный, – таково, в целом, полученное мною от него впечатление, сохранившееся на всю жизнь. Таково оно было и от первой встречи. Как-то не хотелось верить, что перед вами, в сущности, старше – это просто не замечалось, стушевывалось его активностью и отзывчивостью. В нем живо чувствовалось если не молодость, о которой было бы странно и говорить, то присутствие той душевной бодрости и свежести, которая стоит иной молодости. Но рядом со всем этим выступала и та черта, о которой я упомянул выше. Галстухи, я бы сказал, были слабым местом Николая Михайловича: каждый день, а то и на день два-три раза – новый галстух, всегда пышный, с каким-нибудь необычным узлом, невольно останавливающим на себе внимание; из бокового карманчика пиджака кокетливо высовывающийся кончик белого или шелкового цветного платка, в сущности, совершенно не нужного и им не употреблявшегося; свежие изящные перчатки, духи, как-то особенно, молодо сидящая на пушистых седых волосах светло-серая пуховая шляпа, – все это вместе взятое создавало определенное, далеко не благоприятное для Николая Михайловича впечатление, покрывало всю его фигуру, такую изящную и гибкую, тонким налетом фатоватости – и это отталкивало. Но это было лишь первое, скоро проходящее впечатление. Остроумие, живость, яркость всей личности Николая Михайловича очень быстро его почти без остатка стирали. Но во мне оно все же оставило досадное чувство»[74].

Неоднократно упомянутый нами друг и соратник Ядринцева, Г. Н. Потанин в своих воспоминаниях отмечал постоянную работу Ядринцева над собой, его стремление проявить себя не только в разных сферах общественной деятельности, но и попробовать себя в публицистике, поэзии, научной работе: «Читая его стихи, и не заметишь, что это «недоучка» или «полузнайка», как бы его назвал дипломированный педант. Своим развитием он обязан не школе, а публичным залам, публичным собраниям, кабинетам редакций, журфиксам, вообще – «улице» чтобы приобрести такой умственный багаж, надо было иметь темперамент Ядринцева: живой, общительный, юркий и непоседливый».[75]

Д.М. Головачев отмечал неравнодушие Ядринцева к чужому горю, его готовность прийти на помощь тем, кто в ней нуждался. В своих воспоминаниях с «говорящим» названием «Воспоминание о друге молодёжи» он, в частности, писал: «Выручить из беды, помочь нуждающемуся, устроить кого-нибудь, найти работу, издать книгу, соорудить учебное общество, экспедицию – всю это заставляло его заняться с целой массой разнообразных лиц. Когда дело шло о симпатичном ему деле или лице, он не стеснялся ни чем»[76]. Он умел проникнуть в приёмную высокопоставленных особ, он не прочь был войти в переговоры с личным врагом, человека, которого он не ставил ни в грош, если это только было необходимо по его мнению. Он старался заслужить расположение лиц, которые и без того чуть не молились на него, он бывал уверен в полном сочувствии и преданности к нему лиц, которые несколько не ценили и не понимали его. Ядринцев был самолюбив, он знал себе цену, но это не мешало ему отдавать должное другим, не мешало подчинять себя там, где он находил это нужным. Самомнение несколько не мешало ему учиться у других, выслушивать других, где он находил это нужным[77].

Соратники Ядринцева по областническому движению отмечали, что он был преданным другом и единомышленником. Потанин писал: «Время проведённое с ним в Петербурге, потом в Омске, Томске и, наконец, в тюрьме совершенно сблизили меня с эти человеком, сделали его моим ближайшим другом и единомышленником и не оставили во мне ни капли сомнения, что он не изменит нашему делу: если я погибну в тюрьме, он на своих плечах вынесет задачу».[78]

Ядринцев удивлял современников своей энергией и любознательностью. «Это был большой талант, может быть, шедший всю жизнь по неверно выбранной дороге, а поэтому не показавший всех своих способностей, но и то, что он совершил, доказывает, какую крупную силу мы потеряли в нём»[79], – с сожалением вспоминал Левин.

Лично знавшие Ядринцева современники были единодушны в том, что частной беседе Николай Михайлович был увлекателен, он был живой рассказчик, пересыпал беседу остроумными замечаниями и каламбурами. умел схватывать и передавать чужую речь и чужой говор, набрасывать карандашом меткие карикатуры с виденных лиц. С трибуны, на которую ему изредка приходилось всходить, как нервный человек, говорил он не всегда хорошо, удачною речь бывала только когда он был в ударе, в одушевлении, и тогда говорил стремительно и горячо[80]. Николай Михайлович был в постоянных хлопотах: переговоры с чертёжниками, переписчиками, приём многих знакомых и почитателей. Элегантная его фигура, звучный голос, увлекательное, местами чрезвычайно поэтическое изложение производили сильное впечатление. Он доказывал свою мысль многочисленными примерами и остроумными соображениями.

Сравнивая его с Шашковым, Потанин оценивал героя нашей выпускной квалификационной работы так: «Ядринцев со своим незначительным научным багажом вышел рельефнее Шашкова. Ядринцев был субъективнее. Он ограничивался небольшой сибирской аудиторией, с ней его связывал не круг известных идей, а чувство – любовь к своей родине. Он был не только литератор, но и в то же время общественный деятель. Он устраивал сибирские комитеты в столицах для вспомоществования учащейся сибирской молодёжи; устраивал юбилей в память 300-летя Сибири и ежегодные сибирские праздники 26 октября; и агитировал в сибирских городах за идею об университете и за протесты городских дум против ссылки. Он писал статьи по вопросам сибирской ссылки. Сам Ядринцев принадлежал к типу областных писателей, число которых пока невелико. Можно указать пока три имени: Шевченко, Железнов, Ядринцев» [81].

Во время следствия и заключения Потанин вспоминал друга как истинного защитника Сибири: «Ядринцеву, отдавшему жизнь на служения интересам Сибири, пришлось теперь терпеть в комиссии неприятности из-за крепостного крестьянства России».[82] Даже во время пребывания под следствием, публицист продолжал работать и «как только открывались камеры, он уходил. Часто запирался в чужих камерах. Он завёл множество знакомств, и каждый вечер возвращался в свою камеру с запасом сведений и рассказов. Мы беседовали, обсуждали собранное. Эти материалы потом составили содержание его книги «Русская община в тюрьме и ссылке».[83] Всё это закрепило за ним роль публициста, которой он остался верен до гроба. «Ядринцев никогда не изменял Сибири и бессменно стоял на страже её интересов. Нет другого такого публициста, который бы в такой мере сросся всеми фибрами с Сибирью; он по справедливости мог сказать о себе «Сибирь – это Я!». Всякую обиду нанесённую Сибири, он чувствовал в своём сердце, как тяжкий удар».[84] Квартира Ядринцева сделалась центром, объединившим колонию в Петербурге. Сибирская учащаяся молодёжь собиралась к нему по вечерам в определённые дни недели. Важные сибирские чиновники и губернаторы перед отъездом в Сибирь делали визиты к Ядринцеву. Имя его сделалось известным всей Сибири. «Униженные и оскорбленные» в Сибири нашли в нём свою защиту; сибирский произвол в нём свою грозу»[85].

Он был истинно предан своему делу и «Восточному обозрению». В своих воспоминаниях В.В. Берви-Флеровский писал о сотрудниках названной газеты: «Это были люди, которые составляли цвет сибирской интеллигенции. И кроме них не было людей, способных редактировать подобный орган сколько-нибудь грамотно и сносно»[86]. Ядринцев сотрудничал с Казнаковым и по его распоряжению ему был предоставлен доступ в архивы и канцелярии. Живя в Омске он знакомился с Сибирским чиновничеством и сибирской канцелярией. Казнаков превратил его в литератора, прикомандированного к генерал-губернаторской канцелярии. Он поручил ему составлять докладные записки по разным общественным и административным вопросам и назначал членом-экспертом в разные комиссии». Так, например, Ядринцев принимал горячее участие в комиссии, обсуждавшей вопрос о русской колонизации в киргизской степи. Тут он должен был выступить в защиту земельных прав аборигенов степи, кочевников.[87] Эти дни, проведённые им в сибирской провинции, познакомили его как с высшей администрацией края, так и с мелкими чиновниками. Он заглянул в тайны управления, познакомился с предначертаниями высшей местной власти: Казнаков делился с ним своими намерениями и проектами. Знакомство с чиновниками, которые ближе стояли к населению и провели в крае десятки лет, – было интересно для него рассказами о своих наблюдениях и преданиями, которые они слышали от своих предшественников[88]. Ядринцев пишет и рассылает по всей Сибири письма, приглашая городские управы откликнуться по вопросам. Часто приходилось Николаю Михайловичу произносить речи на заседаниях Вольно-экономического общества. Соратники Ядринцева по областническому движению отмечали, что он был преданным другом и единомышленником. «Время проведённое с ним в Петербурге, потом в Омске, Томске и, наконец, в тюрьме совершенно сблизили меня с эти человеком, сделали его моим ближайшим другом и единомышленником и не оставили во мне ни капли сомнения, что он не изменит нашему делу: если я погибну в тюрьме, он на своих плечах вынесет задачу»[89], – вспоминал Потанин.

Мемуаристы часто упоминали о том, что сибирские общественные вопросы не только заставляли Ядринцева оставлять кабинет для публичной трибуны, но иногда заставляли садиться в тележку и ездить по сибирским просёлочным дорогам. Половину своей жизни он проводит в разъездах. Изучает все сибирские музеи, рассеянные по гродам; участвует в археологических экспедициях; иногда сам производит раскопки курганов. Потанин писал: «Несмотря на свою тщедушность, Ядринцев удивлял своей неутомимостью; уже под старость, когда виски его поседели, он принял участие в экспедиции Радлова в долину Орхона… Культура бала у Ядринцева первым пунктом его жизненной программы. Его культ был красота человеческой жизни; он мечтал о развитии науки и вех родов искусства».[90] Его желание делиться своими мыслями с сибирской публикой было велико и непреклонно. Потанин продолжал: «Ядринцев был виден читателю во весь рост стоял перед ним – как бы на пьедестале, как нравственный образец. Это был руководитель сибирского общественного мнения, который импонировал обществу, главным образом, своей преданностью интересам родной области».[91]

Соратники Ядринцева по областническому движению отмечали, что он был преданным другом и единомышленником. «Время проведённое с ним в Петербурге, потом в Омске, Томске и, наконец, в тюрьме совершенно сблизили меня с эти человеком, сделали его моим ближайшим другом и единомышленником и не оставили во мне ни капли сомнения, что он не изменит нашему делу: если я погибну в тюрьме, он на своих плечах вынесет задачу»[92], заключал в дальнейшем Григорий Ннколаевич. Он издавал газету, которая была первым бесцензурным словом для Сибири – он сделался вождём своей области, петербургская интеллигенция отнеслась к нему сочувственно[93]. В качестве редактора «Восточного обозрения» Николаю Михайловичу приходилось часто переживать горькие минуты. Помимо плохого материального положения газеты, заставлявшего издателя, ему много раз приходилось считаться с цензурными условиями. «Горячий сибирский патриот, он также верил в великое будущее своей родины, как Дон-Кихот в возрождение рыцарства»[94], – так отзывался о нём И. П. Белоконский.

Мемуарное наследие современников позволяет выделить разные ипостаси образа Н.М. Ядринцева.

1. Из социальных ролей лидера Ядринцева чаще всего упоминаются те роли, которые были связаны с его общественной деятельностью: общественный деятель, областной писатель, литератор и публицист. Вновь сошлемся на воспоминания Г.Н. Потанина: «Ядринцеву идёт образ областного писателя. Чувство к родине испытывал он, как чувство какого-то долга перед обездоленной окраиной».[95] Потанин также упоминал о том, что

Ядринцев осознавал, что стоит на «славном посту». Он знал хорошо, что в Сибири нет другого такого друга, как он, нет другого человека, который бы так глубоко, как он, страдал, когда наносилось оскорбление его родине[96]. В определенной степени типична для сибиряков-современников оценка, данная Потаниным деятельности Ядринцева как областника: «Он все свои силы хотел применить на изменение тяжелых условий, в которых его родина живёт. Он видел её отсталость и хотел уравнять её с остальными областями России. Он думал, что, потрудившись для Сибири, добившись для неё равных прав на культуру, он тем самым окажет услугу и всему человечеству».[97]

В тех же воспоминаниях встречаем оценку Ядринцева-журналиста: «Ядринцев был создан журналистом, он быстро ориентировался в направлениях и событиях и работал необыкновенно легко и много. День проводил в беготне и сношениях с людьми, забегал в редакции, сновал по канцеляриям, а работал преимущественно по ночам. Фельетон зарождался у него мгновенно и за один присест выкладывался на бумагу. Случалось иногда, что перед самым выходом газеты к нему бегут из типографии с известием, что цензор зачеркнул статью и опроставшееся место нечем наполнить: нет ли готовой статьи? Сначала несколько минут смущения – никакой готовой статьи в портфеле редактора нет – потом оживление в глазах от пришедшей идеи, и Николай Михайлович пишет в типографию с посыльным успокоительную депешу и просит обождать полчаса, проходит полчаса, и от Николая Михайловича в типографию несут фельетон, сюжет которого был взят из разговора, прерванного посыльным из типографии»[98].

С оценками Потанина перекликается оценочное суждение С. П. Швецова: «Для меня в то время Н.М. Ядринцев был не только известный публицист, талантливый журналист и едкий, остроумный фельетонист, но и один из крупнейших общественных деятелей Сибири (к которой я тогда уже крепко привязался сердцем), с хорошим прошлым, ее испытанный пламенный борец, один из ее признанных вождей, наиболее яркий и блестящий. Поэтому каждая мелочь, сама по себе, может быть, и совершенно ничтожная, останавливала на себе внимание, какого по отношению кого-нибудь другого ничто и не возбуждало бы»[99]. Итак, известные нам мемуары на первый план в образе Ядринцева выдвигают его общественную деятельность на благо Сибири в качестве публициста, организатора сибирской газеты, исследователя региона. Не случайно Г.Н. Потанин о нем писал: «Чем только он не был для своей Сибири! Он был и издатель, публицист, и статистик, и фельетонист, и рассказчик, и сатирик, и этнограф, и археолог… Всю свою жизнь посвятил служению этой русской области и течение целого тридцатилетия был почти единственным сибирским публицистом, в котором в нём почти одном выразилась умственная жизнь, воплотилась вся общественная жизнь Сибири»[100]. Для современников фамилия Ядринцева стала одним из символов Сибири. «Он являлся культурным деятелем, слившимся прочно с интересами сибирской жизни», – писал о нем Д.М. Головачев[101].

2. Судя по мемуарам современников, в частной жизни Ядринцев был верный друг и нежный отец. Потанин подчёркивал: «Впоследствии, когда он сделался издателем, я был обязан ему неоднократно тем, что, благодаря его статьям, мои экспедиции получали такие денежные пособия от богатых сибиряков, какие редко давались частными лицами на ученые экспедиции. В молодости, когда друзья Ядринцева были бедны, он делился с ними послед ним, что имел. Он был слишком непоседлив и неугомонен для того чтобы из него вышел ученый; он мог быть журналистом, но не кабинетным ученым; ему недоставало усидчивости, умственной сосредоточенности ровности в характере. По той же причине он не мог быть и педагогом; но он был любящим отцом; он любил играть со своими детьми и доставлять им удовольствие. В разлуке с ними, где-нибудь на границе с Китаем, он не забывал послать им китайских игрушек. Он умел ниспускаться до детских интересов и их понимания. Я припоминаю, как мы однажды поздно вечером возвращались домой с ним и его женой Аделаидой Федоровной по Садовой или по Фонтанке в Петербурге. Шли по тротуару, он нес под мышкой купленный для детей картонный дом; в узком месте пришлось протискиваться между встретившимися рабочими, один рабочий локтем задел за трубу картонного здания и оторвал ее. "Ах, господин, –сказал Николай Михайлович, обращаясь со своей речью скорее к нам, чем к простому человеку, – вы изломали трубу! Как же мы теперь будем топить печку?" Эти слова были сказаны тоном такого искреннего детского огорчения, что прошмыгнувший виновник этого несчастья, вероятно, подумал, что барин помешанный и сам играет кукольными домами»[102]. Тяжело перенёс сибирскиё публицист смерть самого близкого человека – Аделаиды Федоровны. Как будто оказалось два Ядринцева. Первый – всецело охваченный мечтою будущем Сибири, забывая о своих личных интересах, человек принадлежавший не себе, а другим, полный надежд на счастливое будущее, на славу для своей отдалённой от культурного мира родины, на благодарность потомства, был весел, остроумен, никогда не унывал, легко переносил все житейские невзгоды, о которых рассказывал с большим юмором, заставлявшим весело смеяться собеседников. И Потанин «горячо любил такого Ядринцева. Он мне представлялся обаятельным воплощением Европы с её безграничными чаяньями на счастливое будущее»[103]. Другим его сделал Иркутск: он превратился в вялого журналиста, печатающего только из расчёта обеспечить себе существование. Так неоднозначно заявлял Потанин спустя время: «И мне никак не нравился второй Ядринцев. Я придумывал детские планы к реставрации Ядринцева, мечтал – нельзя ли найти другую Аделаиду Фёдоровну, сочинял проекты создания богатого денежного фонда для «Восточного обозрения»». «Человек отдал на службу своей родине всю свою жизнь, жертвуя счастьем своим и семьи. Другой бы на его месте составил бы себе из газетного предприятия хорошее обеспечение до конца жизни, умея входить в компромиссы с житейскими условиями, ловко лавируя между рифами цензуры. Но Ядринцев не ограничивал свою задачу честной проповедью; он хотел служить родной стране образчиком гражданского поведения и поэтому жизнь кончил богемой»[104].

Проанализировав воспоминания современников, сообразно поставленной задаче, следует заметить, что по большей части современники ярко и эмоционально описывали личность Николая Михайловича. Его образ конструировался при помощи таких слов-репрезентантов как «энергичный», «живой, общительный», «подвижный человек», который «не мог жить без дела», «имеющий большой умственный багаж», «неутомим, отзывчив и любознателен», это был «гейнквский барабанщик, считавший долгом бить в барабан». Современники считали Ядринцева нравственным образцом и наделяли его исключительно положительными личностными характеристиками. Называя «преданным и верным другом» и «нежным отцом». Однако ключевым моментом для конструирования образа сибирского областника в общественном мнении пореформенной России была его общественная деятельность на благо родной Сибирь, описываемая через следующие номинации: «культурный деятель»; «истинный защитник Сибири»; «руководитель сибирского общественного мнения»; «общественный деятель»; «областной писатель»; «публицист»; «литератор»; «журналист»; «фельетонист»; «статистик»; «издатель»; «археолог»; «этнограф».

Исследовав биографию Н.М. Ядринцева и приняв во внимание отзывы о сибиряке его современников, следует определить, что автообраз Ядринцева был наделён следующими стратегиями поведения: «Я точно знаю своё дело в жизни!», «Работаю над собой!», «Свою мысль доказываю на практике!», «Я живу на благо своего края – Сибири!». Как следствие данного феномена трансляция данных стратегия поведения сибиряка-патриота, восприятие образа Николая Михайловича определялось на уровнях: личностном – «умел создавать вокруг себя оживление», «энергичный», «общительный», «любознательный», «живой», «общительный», «деятельностный», «жизнерадостный»; социальном – «заступник о судьбах Сибири», «патриот», «друг молодёжи», «единомышленник».


ГЛАВА 2. ОБРАЗ Н.М. ЯДРИНЦЕВА В КУЛЬТУРНОЙ ПАМЯТИ РОССИЯН ХХ – НАЧАЛА XXI ВВ.


Информация о работе «Образ Н.М. Ядринцева в культурной памяти потомков»
Раздел: История
Количество знаков с пробелами: 209636
Количество таблиц: 1
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
191165
1
3

... российского федерализма.// Полис.№3, 2002. С.97. 18.      Гаврилова А.А. Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племен. – М.-Л. 1965. С124 19.      Гельмерсен Г. Телецкое озеро и телеуты восточного Алтая.// Горный журнал. СПб., 1840. Кн. 2. С 34-41 20.      Грошева Г.В. Хакасский этнос в системе российского федерализма (1990 - е - 2000- е гг.) Диссертация на соискание …Томск.2008. ...

0 комментариев


Наверх