2. Урбанисты и дезурбанисты

Несколько меньшее влияние оказали на советскую архитектуру проекты «Промышленного города» Тони Гарнье (1904), «Современного» (1922) и «Лучезарного города» Ле Корбюзье (1922). Эти урбанистические концепции чем-то схожи. Гарнье впервые разделил город на функциональные районы – промышленный и жилой, между которыми располагались железнодорожная станция и зеленый пояс. По Ле Корбюзье в центре города – на пересечении железных и автомобильных дорог должен находиться многоярусный вокзал, который окружают небоскребы высотой в 60 этажей, за ними – зоны жилой и малоэтажной застройки. Промышленная и рекреационная зона примыкают к городу с противоположных концов. Концепции Гарнье и Ле Корбюзье демонстрировали социалистический город без церквей, казарм, полицейских участков и судов, и этим они должны были быть близки советским планировщикам.

В какой-то мере отражением этих концепций была в Советском Союзе дискуссия о расселении. Хотя она и не имеет прямого отношения к перепланировке Москвы, мы приведем ее основные аргументы, так как ее идейная подоплека крайне важна для понимания концепции строительства зданий в столице. Началась она летом 1929 года с выступлением Л. М. Сабсовича, экономиста, утверждавшего, что «строя социализм, мы должны создавать вместо нынешних городов поселения какого-либо нового типа». В своей брошюре «Города будущего и организация социалистического быта» он призывал ликвидировать торговлю и полностью перевести всех жителей на общественное питание. Кроме такого обобществления быта Сабсович предлагал дифференциацию жилья по возрастному принципу и строгий распорядок занятий жителей в течение дня. Поселения группировались вокруг крупного промышленного предприятия или совхоза и были рассчитаны на 40-100 тысяч человек. Все типы жилья заменялись в городах нового типа на огромные дома-коммуны, и город превращался в «единый производственно-жилищный комбинат». Городской центр вовсе не предусматривался в данной концепции. Идею несколько подкорректировал С.Г. Струмилин, у которого промышленный комбинат – единственное объединяющее начало поселения – и становился городским центром. Такой центр он именовал «Фабричным Кремлем». Кроме того, он включал в городскую застройку зоосады, общественные парки, планетарии и т.д.

Против концепций Сабсовича и Струмилина выступил М.А. Охитович с идеей «нового расселения», предполагавшей отказ от населенных пунктов как таковых и равномерное распределение индивидуальных жилых ячеек по территории. Связь между этими ячейками осуществляется благодаря хорошо развитой сети автодорог, а обслуживание жителей берет на себя система заказов и доставки на дом. Охитович исходил из того, что появление автомобиля, который не может эффективно использоваться в условиях тесной городской застройки, неизбежно ведет к дезурбанизации. Он писал: «Город должен погибнуть. Революция в транспорте, автомобилизация территорий перевертывают все обычные рассуждения по поводу неизбежной скученности и скоплений зданий и квартир» (цит. по В.Паперный. Культура два, 2006, с.65). Охитовича поддержал М.Я. Гинзбург, и разработанный ими план поэтапного перехода к «новому расселению» был в 1930 году одобрен Президиумом Госплана РСФСР.

Важно понять, что по существу урбанизм и дезурбанизм не так уж сильно противоречили друг другу, как кажется на первый взгляд. И тот и другой рассматривали расселение людей и их быт как функцию производственных процессов, считали, что человек будет стремиться жить там, где работает. Охитович писал: «Новый способ стройпроизводства покончит и с бытом, с укладом жизни вообще». Вместе с Гинзбургом они разработали план, где «каждый центр является периферией, и каждый пункт периферии – центром». Хотя вместо гигантских домов-коммун дезурбанисты разрабатывали индивидуальные жилые ячейки на одного «самостоятельно работающего трудящегося», они не возражали и не могли возражать против самой идеи коллективистического быта. Они пользовались одинаковым архитектурным словарем: «дом-комбинат», «жилые кабины», «коридоры-улицы»... Недалеко отстояли идеи Охитовича и Гинзбурга от дезурбанистических концепций западных архитекторов, в частности «Исчезающего города» Ф.Л. Райта (1932).

Одним из последних проектов развития города перед появлением Генплана 1935 года был Линейный город. Эта концепция тоже впервые появилась на Западе – в 1882 году испанский архитектор Сориа-и-Мата обосновал линейную форму организации застройки вдоль транспортной магистрали (трамвайной). Архитекторы А.У. Зеленко и Н.А. Ладовский разработали собственный проект «линейного города» – секторный. В 1928 году в мастерской Ладовского Т. Варенцов в проекте Нового города применил следующую планировку: через центр проходят не только радиусы, но и кольца. А в 1930 году сам Ладовский выдвигает схему линейного развития города раструбом, параболой. Он предлагает реализовать схему в расширении Москвы на северо-запад. Когда городской центр вытягивается в линию, то город нарастает по скользящему принципу. Это позволяет формировать как малоэтажную, так и многоэтажную жилую застройку. По этому плану были выстроены в Москве некоторые дома.

Итог дискуссии был подведен в книге Н.А. Милютина «Соцгород: проблема строительства социалистических городов». Он назвал линейный принцип «функционально-поточным» и говорил прежде всего о том, что промышленный район, отделенный от жилой застройки транспортной магистралью и полосой озеленения, должен быть безусловно первичным. Однако развить дальше эту тему не удалось. Постановление ЦК от 16 мая 1930 года «О работе по перестройке быта» гласило: «Наряду с ростом движения за социалистический быт имеют место крайне необоснованные, полуфантастические, а потому чрезвычайно вредные попытки отдельных товарищей (Сабсович, отчасти Ю. Ларин и др.) «одним прыжком» перескочить через те преграды на пути к социалистическому переустройству быта, которые коренятся с одной стороны в экономической и культурной отсталости страны, а с другой – в необходимости в данный момент сосредоточения всех ресурсов на быстрейшей индустриализации страны… К таким попыткам некоторых работников, скрывающих под «левой фразой» свою оппортунистическую сущность, относятся появившиеся за последнее время в печати проекты перепланировки существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон быта трудящихся: питания, жилья, воспитания детей с отдалением их от родителей, с устранением бытовых связей членов семьи и административным запретом индивидуального приготовления пищи и др. Проведение этих вредных, утопических начинаний, не учитывающих материальных ресурсов страны и степени подготовленности населения, привело бы к громадной растрате средств и дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта».

Чтобы лучше понять отношение эпохи к градостроительству вообще и изменению облика Москвы в частности, стоит обратиться к литературе. Не последнюю роль играет в многочисленных утопиях конца XIX – начала ХХ в. судьба городов. Часто их постигает уничтожение. Так, в романе А. Ф. Оссендовского «Женщины восставшие и побежденные» (1914) женщины объединились в грандиозную организацию и решили уничтожить все большие города в мире, дабы заставить мужчин смириться с требованиями свободы и равенства. Города сгорели, погибло много людей, были уничтожены важнейшие культурные ценности, но цивилизованному миру удалось за три года заново отстроить города, а поджигательниц судили международным судом и отправили в ссылку на маленький островок близ Антарктиды. В поэме В.Я. Брюсова «Замкнутые» (1901) уничтожение города рассматривается положительно – перед нами некий «город-дом», «стеклянным черепом покрывший шар земной», который своей машинной жизнью и безысходностью гнетет человечество. Однако этот мегаполис не в силах предотвратить разделение людей на две орды, которое приведет к тому, что

В драме «Земля» (1904) город становится последним убежищем вымирающего человечества, то есть опять чем-то безжизненным. Акт же поворота колеса и раскрытия куполов мегаполиса навстречу безвоздушному пространству превращается в радостный акт самоубийства: «Учитель хотел, чтобы человечество вместо позорной дряхлости узнало гордую смерть. Он хотел, чтобы конец его был красив. Он хотел, чтобы не вырождение совершило свою казнь над людьми, а чтоб они сами были своими добровольными палачами».

Мотив города, покрытого куполом, неоднократно повторяется у Брюсова (например, город Звездный в Антарктиде из рассказа «Республика Южного Креста»), мотив разрушения города более всего развит в романе «Семь земных соблазнов» (1911). Там объясняется, почему город должен погибнуть: «Великая утонченность столичной жизни, радость бытия для взысканных судьбой – и великое рабство всего остального населения земли, страдания и унижения для пасынков судьбы: почему?... Пусть там, на вершинах, куются культурные ценности, пусть досуг, дарованный «избранным», позволяет им двигать вперед науку и искусство, пусть эти «избранные» являются истинными представителями планеты земли во вселенском состязании миров – но разве же это оправдывает телесную и духовную гибель миллионов других? Разве, по древнему изречению, «цель оправдывает средства»? И не должно ли узнать у этих погибающих, хотят ли они служить тем черноземом, на котором вырастают красивые цветы земной культуры? И если спросили бы меня тогда, что же делать, как все это поправить, неужели лучше рисковать гибелью этой самой культуры, я бы ответил: что делают, когда видят несправедливость? когда на ваших глазах взрослый, пользуясь своей силой, истязает ребенка? – не спрашивают, но, подчиняясь голосу чувства, спешат помочь слабому. Пусть будет, что будет, но этот голос чувства кричит нам, что совершается несправедливость. Пусть же рушится великая Столица, пусть обращаются в прах каменно-стальные дворцы, пусть гибнут библиотеки и музеи, исчезают памятники искусства, горят кострами книги ученых и поэтов, пусть даже совершается тысяча новых несправедливостей, только бы освободиться от этой, которая, как чудовищный кошмар, давит мир тысячелетие за тысячелетием!». Итак, город не только символ безжизненной дряхлой культуры, но еще и олицетворение несправедливости, творящейся в мире. Не случайно этот недописанный роман должен был заканчиваться грандиозной Революцией.

Что же противопоставляется кошмару города? В книге К.Э. Циолковского «Идеальный строй жизни» мы находим описание фаланстеров, то есть коммун, которые будут каждая располагаться в отдельном здании на тысячу человек. Они могут быть до десяти этажей в высоту, строиться из металла, бетона и стекла. При них должны быть крытые дворы-сады, а каждому человеку выделяется в 12 квадратных метров при трехметровой высоте. На морях и океанах будут качаться огромные плоты с жилищами для людей.

Литературные утопии продолжали появляться и после революции. Среди самых известных – «Голубые города» А.Н. Толстого (1925), «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» А.В. Чаянова (1920). Был задан даже определенный курс на утопию – у А.В. Луначарского читаем: «Хороший советский научно-фантастический роман есть в самом лучшем смысле слова роман утопический... Нам нужен, так сказать, плановый роман. Нам до зарезу нужно изображение того, как будет через десять лет жить человек в тех самых социалистических городах, которые мы построим».

Произведение Чаянова рекомендовал к печати сам Ленин. В этом романе мы видим определенное видение того, как будет выглядеть Москва в 1984 году. По мысли автора, в 1934 году в России победили крестьянские партии, и был издан «Декрет об уничтожении городов свыше 20 тысяч жителей». «Теперь, – говорит один из героев, – если хотите, городов вовсе нет, есть только место приложения узла социальных связей. Каждый из наших городов – это просто место сборища, центральная площадь уезда. Это не место жизни, а место празднеств, собраний и некоторых дел. Пункт, а не социальное существо». Такая судьба постигла и Москву. Чаянов оказался плохим пророком – у него Москва сохранила и Китайгородскую стену, и храм Христа Спасителя (который, впрочем, оказался величественными руинами, увитыми плющом), зато вместо Метрополя возвышался памятникам деятелям Революции. С другой стороны, интересны моменты совпадения его утопии с реальным развитием города – так, он пишет, что в 1937 году приступили к планировке новой Москвы, причем основой для нее были чертежи Жолтовского! Удивительное совпадение и даты и стиля архитектуры, ведь Жолтовский стал одним из признанных мастеров сталинского ампира.

Интересное представление о том, как будет выглядеть Москва через небольшое время, встречаем мы в произведении В.П. Катаева «Остров Эрендорф»: «На пересечении с Ленинским проспектом автомобиль замедлил ход и повернул, и вдруг глазам Пейча предстала центральная часть Москвы: автомобиль мчался слишком быстро, чтобы Пейч успел рассмотреть детали, но общее впечатление было таково: Город шел уступами и плоскими террасами. Там было много зелени, стали и стекла. Синие воздушные мосты сильными дугами начинались где-то в зелени и пропадали вдали, в золотых лучах восходящего солнца, бившего из-за лиловой тучи мягкими прожекторами. Золотые луковицы стариннейших церквей блистали антикварным золотом среди стеклянных куполов громадных, полных голубого воздуха, аудиторий и библиотек. Величественные колоннады и портики белели на яркой зелени парков. Вагоны воздушной железной дороги почти бесшумно летели над головой, скрещиваясь и расходясь. По дороге Пейчу встретилась группа рабочих, которые ехали на велосипедах на работу. Не прошло и двух минут, как авто врезался в самую гущу этого непомерного города, казавшегося издали фантастическим университетским садом. Здесь почти везде еще сохранились кусочки старой Москвы. Крошечные церкви, часовни, трамвайные станции были бережно заключены под стеклянные колпаки, возле которых на скамеечках курили сторожа. Справа от того участка Ленинского проспекта, где некогда была улица Волхонка, на месте храма Христа-спасителя, возвышалось гигантское куполообразное здание музея Всемирной Революции».

Если у Чаянова города вовсе исчезли, то в романе Я.М. Окунева «Грядущий мир 1923–2123» (1923), всю землю покрывает один сплошной «Мировой город». Нарисована пугающая нас, но, видимо привлекательная для многих людей 1920-х годов картина жизни в этом городе – люди не только одеты в одинаковые униформы, но и выглядят почти на одно лицо. Автор подает это как положительный факт: «Каждый гражданин Мирового Города живет так, как хочет. Но каждый хочет того, что хотят все».

В повести А.Н. Толстого будущий социалистический город и его устройство видит в бреду красноармеец-архитектор Буженинов: «С террасы, где я стоял, открывалась в синеватом мгле вечера часть города, некогда пересеченная грязными переулками Тверской. Сейчас, уходя вниз, к пышным садам Москвы-реки, стояли в отдалении друг от друга уступчатые, в двенадцать этажей, дома из голубоватого цемента и стекла. Их окружали пересеченные дорожками цветники – роскошные ковры из цветов. Над этой живописью грудились знаменитые художники. С апреля до октября ковры цветников меняли окраску и рисунок. Растениями и цветами были покрыты уступчатые, с зеркальными окнами, террасы домов. Ни труб, ни проволок над крышами, ни трамвайных столбов, ни афишных будок, ни экипажей на широких улицах, покрытых поверх мостовой плотным сизым газоном. Вся нервная система города перенесена под землю. Дурной воздух из домов уносился вентиляторами в подземные камеры-очистители... В городе стояли только театры, цирки, залы зимнего спорта, обиходные магазины и клубы – огромные здания под стеклянными куполами». Характерно, что для того чтобы построить свой город будущего, главному герою приходится поджечь вполне реальный, уже существующий город. Хотя Толстой и обрывает свое произведение словами «Буженинов Василий Алексеевич предстанет перед народным судом», очевидно, что он разделяет представления героя, совпадающие с представлениями эпохи – новый город вырастает не постепенно, используя то, что уже существует, он должен начинаться с нуля, быть не связанным со старым миром.

Знаменитый антиутопический роман Е.И. Замятина «Мы» был написан еще в 1920 году, однако на русском языке был впервые опубликован только в 1927 году. Черты нового быта, нового города отражены здесь гораздо лучше и четче, чем во многих утопиях. «Много невероятного мне приходилось читать и слышать о тех временах, когда люди жили еще в свободном, то есть неорганизованном, диком состоянии. Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя – пусть даже зачаточная – государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили. Вот этого я никак не могу осмыслить. Ведь как бы ни был ограничен их разум, но все-таки должны же они были понимать, что такая жизнь была самым настоящим поголовным убийством – только медленным, изо дня в день». Конечно, эти удивительные строки представляют собой пародию на идеальную жизнь коммуны, которая определяла архитектурные мечтания советских мастеров. И уже прямо против современной архитектуры направлены следующие слова: «Дома – скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение на право штор. Это право у нас только для сексуальных дней. А так среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен – мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть. Возможно, что именно странные, непрозрачные обиталища древних породили эту их жалкую клеточную психологию. «Мой (sic!) дом – моя крепость» – ведь нужно же было додуматься!»


Информация о работе «Архитектура Москвы 1920-х годов»
Раздел: Строительство
Количество знаков с пробелами: 76630
Количество таблиц: 0
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
30996
0
9

... пространственных структур, выразительные сочетания фактур, материалов и цветов, характерные как для конструктивизма, так и для супрематизма.(6) 3. Конструктивизм в одежде Конструктивисты предложили беспредметный орнамент для набивных тканей. Внедрение в быт тканей с новыми рисунками было одним из направлений организации социалистического быта. В 1924 г. Л. Попова и В. Степанова на Первой ...

Скачать
38150
0
8

... ”, тяга к городам на рессорах и неспособность решать надчеловеческие задачи. Масштаб и образ новой столицы могли выразить только воплощение власти. Новую эпоху в архитектуре Москвы можно назвать “архитектурой наркоматов”. Громадные здания наркоматов уже начинают доминировать в облике довоенной России. На проекты объявляются масштабные конкурсы, отводятся ключевые места столицы. Согласно замыслу, ...

Скачать
308125
1
0

... приводит к получению знаний учащимися по данной проблеме не в полном объеме. Глава III. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ РАЗРАБОТКА УРОКОВ ПО ТЕМЕ: «ИЗУЧЕНИЕ ВОПРОСОВ РАЗВИТИЯ СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ 20-30-Х ГОДОВ НА УРОКАХ ИСТОРИИ» В данной главе учтены результаты анализа научно-исторической, искусствоведческой литературы. Отбор содержания ...

Скачать
61607
0
0

... уже с 1931 г. Во время Великой Отечественной войны телевидение не функционировалЕ., а потому можно сказать, что этот вид СМИ не играл для довоенной Москвы существенной роли. Зато такую роль играло радиовещание. Первая радиостанция начала работу в 1920 г., а через два года для этой станции была построена радиобашня на ул. Шаболовка (Шуховская башня). В августе того же года состоялась первая ...

0 комментариев


Наверх