2. Революция 1917-20 гг.: судьбы элиты и контрэлиты

Следует отметить, что трансформация контрэлиты в элиту с самого начала пошла по не совсем традиционному пути. Классическая схема предусматривала созыв Учредительного собрания и принятие на нем Конституции – с последующими выборами парламента и формированием органов исполнительной власти. В 1917 г. против этого, собственно, никто не возражал. Задача подготовки выборов в УС была возложена на Временное правительство, сформированное участниками Прогрессивного блока в IV Госдуме. В ВП входили в основном представители умеренной, кадетской, части контрэлиты, а также несколько октябристов, которых при всем желании к контрэлите отнести было невозможно. Тем временем радикальная, социалистическая, часть контрэлиты начала (еще до формирования Временного правительства) создавать своеобразные параллельные органы власти – Советы рабочих и солдатских (а затем и крестьянских) депутатов. На первых порах во главе Советов стояли умеренные социалисты – меньшевики и правые эсеры, еще до февраля 1917 г. проявлявшие готовность к сотрудничеству не только с кадетами, но и с властью. Руководство ЦИК Съезда Советов не претендовало на передачу ему властных полномочий, признавая приоритет Временного правительства, которое к тому же стремительно "розовело". Однако непримиримая часть социалистов – большевики, левые эсеры, анархисты –выступала категорически против любой поддержки Временного правительства, требуя перехода от двоевластия к всевластию Советов, причем в стремлении к своей цели она всячески потакала люмпенским настроениям солдатской массы, составлявшей на тот момент основную социальную базу революции.

Первая попытка "непримиримых" добиться передачи власти Советам закончилась провалом. Временное правительство, заручившись поддержкой ЦИК Съезда Советов, даже объявило о привлечении к суду ряда лидеров РСДРП(б). Однако к этому времени его собственные позиции были уже не так прочны. Из-за промедления с решением наиболее насущных проблем текущего момента (война, земля, хлеб) авторитет Временного правительства быстро падал. В августе этим решила воспользоваться часть старой элиты в лице генералитета, поддержанная к тому же умеренной частью былой контрэлиты в лице кадетов (которых подтолкнула к этому союзу серия сокрушительных неудач на местных выборах), однако поднятый ею "корниловский мятеж" потерпел неудачу, приведя лишь к реабилитации большевиков и их союзников. В результате к осени 1917 г. последние сумели получить большинство в Петроградском и Московском Советах и взяли курс на вооруженный захват власти. В конце октября, за несколько недель до выборов в Учредительное собрание, они свергли Временное правительство и объявили Съезд Советов рабочих и солдатских депутатов высшим органом власти в стране.

Политическая борьба тем самым была переведена в плоскость, где главным источником силы становилась не апелляция к избирателю, а способность обеспечить себе поддержку наиболее активной части населения. Инструментом обеспечения такой поддержки выступали в первую очередь политические партии. Увеличение их численности во многие десятки раз привело к почти полной утрате ими своего интеллигентского характера. Так, кадетская партия из буржуазно-интеллигентской наконец-то превратилась в преимущественно буржуазную, отстаивающую интересы наиболее состоятельной части общества (включая отчасти и бывшие привилегированные сословия), которая всегда составляла незначительное меньшинство российского населения. Партии меньшевиков и особенно эсеров вбирали в себя множество случайных элементов, представлявших все слои российского общества, что, с одной стороны, обеспечивало им внушительную численность, но с другой, обусловливало и их организационную рыхлость. Анархисты, как всегда, балансировали на грани скатывания в криминально-люмпенскую стихию. И только большевики, несмотря на поощрение люмпенских настроений в армии и обществе, относились к формированию своих рядов с похвальной основательностью, отдавая предпочтение тем выходцам из "низших классов", для которых возможность встроиться в иерархически структурированную систему была гораздо более ценной, чем "свобода самовыражения", "неотъемлемые права личности" и т.п. Другими словами, большевистская партия строилась как партия протобюрократии, требующая от своих членов суровой дисциплины, но взамен гарантирующая им быстрое повышение их социального статуса – независимо от объема социокультурного капитала.

Партийный характер Советского государства дал о себе знать с самого начала. Несмотря на то, что формально в Совет народных комиссаров входили левые эсеры, реальные рычаги управления были у большевистского руководства. То, что в понимании новых властителей лозунг "Вся власть – Советам!" означает "Вся власть – большевикам!", стало ясно после таких шагов, как запрет несоциалистической прессы, разгон Учредительного собрания, большинство в котором досталось эсерам, создание чрезвычайных репрессивных органов, непризнание результатов выборов в тех Советах, над которыми большевикам не удалось установить или сохранить свой контроль, и т.п. Расправившись же с противниками, большевики принялись и за союзников – сначала анархистов (с которыми вообще-то, поскольку большинство их организаций превратилось в заурядные банды, вынуждена была бы бороться любая власть), а затем и левых эсеров – благо те дали неплохой повод, попытавшись совершить государственный переворот.

Надо, однако, отдать большевикам должное – в отличие от своих предшественников, они не стали откладывать в долгий ящик решение насущнейших проблем, в первую очередь – мира и земли. В считанные месяцы они провели уравнительную аграрную реформу и заключили сепаратный мир с Германией, отправив по домам многомиллионную солдатскую массу. Тем самым они устранили почву, из которой произрастала революционная сумятица, и вернули политику в ее привычное русло. Из заложницы настроений вырванных из своей среды и искусственно собранных в одном месте представителей "низших" классов она вновь стала сферой приложения усилий в основном различных элитных групп.

Впрочем, своей волюнтаристской экономической политикой большевики довольно быстро восстановили против себя самые широкие слои российского общества, чем не преминули воспользоваться оттесненные ими ранее политические силы. Однако в развязавшейся вследствие этого гражданской войне непосредственное участие принимала только наиболее активная часть населения, мобилизованная той или иной элитной группой. Прочие его слои втягивались в борьбу по мере того, насколько успешно тот или иной ее участник реализовывал имевшийся у него властный ресурс.

Основными действующими силами гражданской войны являлись:

1) "красные" – наследники радикально-социалистической части дореволюционной контрэлиты, мобилизовавшие в свои ряды выходцев из "низших" классов (т.н. "сознательных рабочих и крестьян"), которым в обмен на беспрекословное подчинение "революционной дисциплине" гарантировалось стремительное повышение социального статуса;

2) "белые" – осколки старой элиты вкупе с умеренной, буржуазно-либеральной, частью контрэлиты, опиравшиеся в основном на более или менее благополучные слои общества;

3) "розовые" – представители умеренно-социалистической части контрэлиты, также апеллировавшие к "рабочим и крестьянам", но чрезмерно идеократизировавшие мотивы, по которым выходцы из "низов" приходили в политику, а потому и не снискавшие успеха в эксплуатации свойственных этим классам особенностей социального мировоззрения;

4) "зеленые" – многочисленные люмпены, всплывшие на поверхность исключительно благодаря развалу государственных институтов и изредка маскировавшие практику тотального грабежа той или иной идеологической этикеткой, как правило анархистской.

Конфигурация расстановки сил определялась, естественно, противостоянием "красных" и "белых" – в силу их большей, по сравнению с другими группами, организованности. Победа "красных" во многом была предопределена их не в пример более широкой социальной базой, а также серьезной внутренней разнородностью "белых". Кроме того, "красным" удалось нейтрализовать, а во многих случаях и привлечь на свою сторону "розовых" и "зеленых". Впрочем, по окончании гражданской войны пришел черед и временных попутчиков большевиков, которые так же, как и "белые", попали под каток репрессий.

Покончив затем с остатками интеллигентской вольницы (в виде свободы фракций) в собственных рядах, большевики фактически восстановили систему, при которой политическую элиту составляли только представители бюрократии. Правда, в отличие от дореволюционной эпохи, формирование элиты не только носило бессословный характер, но и происходило по принципу перевернутой пирамиды. Если прежняя элита отдавала предпочтение дворянскому сословию, а освежала свою кровь за счет представителей "образованных классов", то новая бюрократия намеренно делала основную ставку на выходцев из "низов" – как наиболее массовую и динамичную часть общества. Их постоянно нарастающий приток усиливал именно элиту, а не ее оппонентов, как было до 1917 г. Благодаря этому "пролетарская" бюрократия, в отличие от "царского режима", имела возможность беспощадно подавлять проявления недовольства со стороны рабочих и крестьян руками выходцев из той же среды. Кроме того, исправив "ошибку" прежней власти, "государство рабочих и крестьян" ликвидировало самую почву, на которой могла вырасти новая контрэлита, – оно подвергало репрессиям не отдельных индивидуумов, переходящих в оппозицию системе, а целиком те классы, которые служили питательной средой для контрэлиты. "Царский режим" позволить себе такого не мог, поскольку нуждался в существовании самодостаточных "образованных классов", служивших источником пополнения его собственных сил.

3. "Пролетарская" бюрократия и ее эволюция

Особенности способа самовоспроизведения "пролетарской" бюрократии диктовали и специфику политического стиля новой государственной машины. Значительная люмпенизация кадрового состава госаппарата*вкупе с постоянным притоком "выдвиженцев" существенно снизила уровень управленческой культуры, а постоянная борьба с интеллигенцией (в том числе и с ее остатками в собственных партийных рядах) еще более нивелировала разницу между теми, кто занимал верхние ступени бюрократической иерархии, и теми, кто находился внизу. Все это лишало государство более или менее "тонких" инструментов воздействия на общественную жизнь, оставляя в его арсенале только самые "грубые". В результате при решении любой проблемы предпочтение отдавалось прямому принуждению и насилию. Так, трудности с государственными хлебозаготовками приводили сначала к насильственному изъятию зерна, а затем и к полному лишению крестьян собственности и их "третьему закрепощению". И т.п. В свою очередь огрубление методов управления государством делало еще более частым гребень отрицательного отбора внутри самой бюрократической элиты, выводя на верхние ступени людей, не способных ни к чему, кроме организации репрессий, и, напротив, создавая условия для новых "чисток", в результате которых из госаппарата выводились все, чей культурный и образовательный уровень оказывался "слишком" высок. В этом свете вполне закономерной выглядела последовательность сменявших друг друга по нарастающей кампаний, направленных то "вовне", то "вовнутрь" госаппарата: запрет фракций внутри РКП(б) – ликвидация остатков старых элит и контрэлит и представителей "эксплуататорских" классов – борьба с партийными "оппозициями" и "уклонами" (20-е гг.) – "ликвидация кулачества как класса", коллективизация, борьба с "вредительством", спецеедство – репрессии против остатков партийной оппозиции и вообще всех представителей "ленинской гвардии", чей культурный уровень превышал некую отметку, и т.п.

Пик нивелировки кадрового состава госаппарата пришелся на 30-е гг., однако рецидивы подрезки бюрократической верхушки случались и в конце 40 – начале 50-х гг., не подкрепленные на сей раз, правда, соответствующими процессами "внизу" (чем, видимо, объяснялся и гораздо меньший масштаб репрессий). Однако все это не могло продолжаться вечно. Существенные качественные изменения в обществе не могли не коснуться и бюрократии. Рос ее образовательный уровень, повышалась квалификация, усиливалась дифференциация между различными ступенями бюрократической иерархии – иными словами, создавались предпосылки для превращения советского чиновничества из "класса в себе" в "класс для себя". Сам по себе этот процесс завершился уже после смерти Сталина, когда, после вспышки острой конкурентной борьбы, которая велась еще прежними методами, высший слой партийной бюрократии отказавшись от репрессий в отношении потерпевших поражение противников как бы подписал своеобразный пакт о даровании чиновничьему сообществу гарантированного набора минимальных прав – наподобие того, какой был жалован российскому дворянству в 60-х гг. ХVIII в.

Собственно, с этого момента и можно отсчитывать существование номенклатуры как правящего класса советского общества. Номенклатурным способом бюрократическая элита формировалась с самого момента возникновения советского государства, однако до второй половины 50-х гг. номенклатура была скорее объектом манипулирования для узкой верхушки, нежели самостоятельным субъектом политической деятельности. Теперь же, добившись определенных гарантий неприкосновенности, она получила возможность действовать в соответствии с собственным пониманием своих интересов, то есть вести себя как самодостаточный класс.

В.Пастухов выделяет следующие этапы развития номенклатуры в СССР: 1) серед. 50-х – превращение номенклатуры в "класс в себе" ("Она еще не стала особой социальной группой. Но чехарда назначений на руководящие посты прекращается. …Борьба без правил сменяется борьбой "по правилам"); 2) серед. 60-х – создание объективных и субъективных предпосылок для превращения номенклатуры из "класса в себе" в "класс для себя" ("Чиновник уже относится к своей должности как к собственности"); 3) 70-е – первая половина 80-х – окончательное оформление облика советской номенклатуры ("Должность рассматривается как возможность пользоваться частью государственной собственности") [Пастухов 1993: 50]. С известными оговорками с данной схемой можно было бы согласиться (хотя, на наш взгляд, номенклатура была "классом в себе" с самого начала существования "рабочего государства", а "классом для себя" стала на рубеже 50-60-х), однако вывод, который делает автор, достаточно неожиданен: "Таким образом, в стране постепенно устанавливались опосредованно буржуазные отношения" [Пастухов 1993: 51]. Из того, что номенклатура постепенно превращала государственную службу в инструмент извлечения личных доходов, никаких буржуазных отношений – ни опосредованных, ни тем более непосредственных – не возникало и возникнуть не могло. С тем же успехом можно утверждать, что в Х VI –Х VII вв. царь, отправляя воеводу на кормление, опосредованно вводил его в состав класса предпринимателей.

Следует отметить, что, в отличие от дворянства ХVIII века, советское чиновничество, закрепив за собой минимальный набор прав, не обделило ими и остальное общество. Впрочем, иного и не могло быть – партийная бюрократия была куда менее замкнута, и ее доминирование зиждилось не на отстаивании сословных привилегий, а напротив, на вбирании в себя максимального числа активных элементов из всех слоев населения. Можно сказать, что членам советского общества было даровано право на частную жизнь. Государство значительно ослабило ошейник на горле советского человека, почти прекратив преследования за частное проявление недовольства, за рассказанный в кампании анекдот, за интерес к непоощряемому сверху фасону одежды или стилю музыки и т.п. Общественное инакомыслие все так же преследовалось (хотя и с меньшей жестокостью), однако репрессии были направлены именно на индивидуумов, а не на целые социальные группы. Все это создавало условия для возникновения в обществе контрэлиты, социальную базу которой, как и в дореволюционной России, вновь составила интеллигенция. Советская контрэлита, правда, была лишена таких инструментов, как собственная пресса или возможность создавать политические организации, поэтому влияние ее было куда меньшим, чем у контрэлиты дореволюционной. Однако сам факт ее появления свидетельствовал о том, что в самодостаточный класс – с собственным мировоззрением и собственным пониманием своего интереса – начала превращаться не только бюрократия, но и интеллигенция.

Не менее важным для судеб страны оказалось и то, что, получив известную свободу в частной жизни, значительная часть населения стала реализовывать ее путем завязывания новых, договорных, т.е. гражданских связей. Эти же гражданские отношения стали проникать и внутрь чиновничьего сообщества, во многом изменяя его поведение. На смену беспрекословному подчинению любому приказу сверху пришла практика иерархических торгов, в ходе которых каждый ведомственный или территориальный бюрократический клан активно лоббировал свой интерес, стараясь интерпретировать любой исходящий от вышестоящей инстанции импульс к своей выгоде. Это, конечно, придавало отношениям внутри чиновничьего сообщества бóльшую горизонтальность, но, с другой стороны, приводило к тому, что экономическая политика государства постепенно превращалось в заурядное проедание природных богатств. Такая система срабатывала только в условиях благоприятной мировой экономической конъюнктуры, когда СССР имел возможность получать баснословную прибыль от экспорта минерального сырья. Рано или поздно этому "раю" должен был прийти конец, и в начале 80-х гг. он пришел – вместе с исчерпанием наиболее богатых нефтяных месторождений и резким падением мировых цен на энергоносители.

К такому повороту событий система оказалась не готова. Попытки вернуть управляемость путем элементарного ужесточения бюрократической дисциплины, предпринятые при Ю.Андропове, закончились конфузом. И общество в целом, и само чиновничество, чья частная жизнь была пронизана гражданскими отношениями, давно научились гасить, да и просто игнорировать идущие сверху импульсы, а для организации масштабных репрессий не хватало ни решимости, ни соответствующего контингента исполнителей. Эпоха нивелировки "пролетарской" бюрократии осталась далеко позади, и чиновничество уже четверть века как перестало быть гомогенной массой. Каждое новое поколение чиновников по своему культурно-образовательному уровню и адаптационным способностям существенно отличалось от предыдущего. На это накладывалось столкновение различных ведомственных и местных интересов. А у кормила государства стояли люди, сформировавшиеся еще в сталинскую эпоху и, в силу слабого здоровья и преклонного возраста – предмета насмешек широких масс населения, – явно неадекватно представлявшие масштаб стоящих перед страной задач.

Необходимость обновления управленческой элиты СССР – причем не только в смысле омоложения, но и в смысле расширения социально-мировоззренческих горизонтов – была настолько назревшей, что предпринятые М.Горбачевым в этом направлении шаги вызвали горячее одобрение как среди населения в целом, так и среди широких масс бюрократии. Однако придание системе большей динамичности и открытости, а также раскрепощение общественной (= интеллигентской) инициативы, которые по замыслу должны были содействовать решению стоявших перед страной проблем, на деле лишь выявили глубину кризиса, в котором пребывала экономика страны, а также способствовали бурному росту контрэлиты, наконец-то получившей такие мощные инструменты самоорганизации, как независимые СМИ и возможность создания политических партий.

Будь советская бюрократия гомогенна, она, конечно же, смогла бы обуздать контрэлиту. Однако противоречия между различными ее группами оказались даже глубже, чем между нею и интеллигентской общественностью. Какая-то часть чиновничества, включая высшее руководство страны, в своем стремлении к переменам была вполне солидарна с контрэлитой, какая-то, напротив, требовала остановить "отход от принципов", однако подавляющее большинство, понимая, что изменений не избежать, но плохо представляя, в каком направлении идет развитие, просто плыла по течению (именно к этому большинству относился и сам М.Горбачев).

Критики тогдашних руководителей страны вполне правы, когда утверждают, что ни сам М.Горбачев, ни его соратники не имели четкого плана преобразований. Действительно, руководство государства, чувствуя себя бессильным перед все углубляющимся кризисом, более всего было озабочено тем, чтобы укрепить собственное положение. Для этого оно и шло на такие меры, которые в его понимании упрочили бы его позиции в глазах общественности. К числу этих мер относилось, в частности, проведение альтернативных выборов в органы законодательной власти. По замыслу руководителей КПСС, это обеспечило бы их власти легитимность не в специфически советском, а в общепризнанном понимании и тем самым обезопасило бы их от критики как слева, так и справа. Однако по вечному закону бюрократической жизни "хотели как лучше…", последствия этого шага для партийной элиты оказались поистине катастрофическими.

Уже на Съезде народных депутатов СССР, выборы в который проходили хоть и на альтернативной основе, но под достаточно бдительным контролем партийных органов, появилась парламентская оппозиция в лице Межрегиональной депутатской группы. С одной стороны, это, конечно, во многом решало проблему контрэлиты – получив доступ в органы представительной власти, она перестала быть таковой, превратившись в оппозиционную часть элиты. С другой стороны, сложившаяся за семь десятилетий система управления государством вообще не допускала возможности существования официальной оппозиции – она и самих-то выборов не допускала. Поддерживать видимость того, что черное есть белое, а народовластие – всевластие номенклатуры, возможно было только жесточайшим образом пресекая всякое инакомыслие. Допущение же "плюрализма мнений", тем более в органах власти, ставило под удар сами основы существующего строя – в частности, статью 6-ю Конституции СССР (о направляющей и руководящей роли КПСС в политической жизни общества). Поэтому, даже сохраняя контроль над подавляющей частью депутатского корпуса, руководство КПСС уже через полгода с небольшим после начала работы Съезда вынуждено было согласиться с требованиями оппозиции и хотя бы номинально отказаться от монополии партноменклатуры на политическую власть.

Еще хуже обстояло дело со второй волной выборов – в Советы республиканского и местного уровней. Здесь, во всяком случае в РСФСР (а еще раньше – в республиках Прибалтики), ситуация вообще вышла из-под контроля партийных органов, и основные рычаги управления перешли к оппозиции. В истории государства, а значит и в истории политической элиты, начался новый период.


Информация о работе «Политическая элита современной России c точки зрения социального представительства»
Раздел: Политология
Количество знаков с пробелами: 147013
Количество таблиц: 0
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
42564
1
1

... 0.07 Общий итог 1.00 15.56 3.32 3.32 Рис. 1. Структура политической элиты “среднестатистического” региона РФ (позиционный подход)   Возможные направления развития российской политической элиты Политическая элита России постсоветского периода пережила несколько этапов своего развития. В последние годы внутриэлитные отношения несколько стабилизировались. В то же время сохранилась ...

Скачать
24930
0
0

... дополняются государственными и общественными институтами. К таким институтам относятся выборы, СМИ, опросы общественного мнения, группы давления и т.д. Одна из характеристик элиты – это социальная представительность элиты, т. е. представление различных слоев общества, выражение их интересов и мнений в политической элите. Социальное происхождение представителей элиты влияет на их социальную ...

Скачать
29857
0
0

... университетов. 6. Системы рекрутирования политических элит. Вопрос об особенностях рекрутирования элиты – один из самых важных в данном контексте. В отличии от профессиональных элитарных сообществ, политическая элита представляет собой открытую систему. Перед гражданским обществом стоит задача формирования, пополнения элиты, непрерывного контроля за ней. Критериями элиты демократического ...

Скачать
40712
0
0

... администраций и законодательных органов власти регионов. В Государственную Думу баллотируются депутаты по смешанной (пропорциональной и мажоритарной) избирательной системе. В силу этого политический режим современной России может быть охарактеризован как демократический с устойчивыми авторитарно-олигархическими чертами и элементами политического корпоративизма. Вообще авторитарность заложена в ...

0 комментариев


Наверх