1. Социально-экономическая и политическая жизнь Германии накануне революции 1815–1849 гг. в освещении Вильгельма Блоса

1.1 Складывания революционного настроения в Германии и Австро-Венгрии в оценке Вильгельма Блоса

Вильгельм Блос характеризует Германию после наполеоновских войн как преимущественно земледельческое государство. Население производило продукты, главным образом, для собственного потребления и лишь отчасти для ограниченного соседнего рынка – для какого-нибудь городка с мелкобуржуазным строем. Все это, по мнению немецкого исследователя, характеризует отсталость аграрного строя Германии, показывал отсталость аграрного и промышленного секторов экономики.

В. Блос в своей работе «Германская революция», особое место уделяет экономическому строю Германии. Он приводит некоторые цифры, которые составляют представление о соотношении различных групп населения. Приводим их и мы.

В Пруссии лишь 28% населения жило в городах. В Саксонии в 142 «городах» жило 34% населения. В Баварии на 100 городских жителей приходилось 578 сельских, в Вюртемберге – 400, в Бадене – 560 [11, с. 56].

Аграрный сектор Пруссии в 1849 год характеризуется низким уровнем урбанизации. Только 28% населения жило в городах, остальные занимались с/х и промышленностью, лишь отчасти производя продукты для ограниченного соседнего рынка, в основном лишь для собственного потребления, из-за плохого состояния (или полного отсутствия) путей сообщения, а сельское хозяйство не могло рассчитывать на отдаленные рынки[2]. Громоздкие продукты сельского хозяйства не могли вынести дорогого гужевого транспорта. Поэтому-то рынок для них и составляли главным образом соседние города.

Данные статистики показывают, что во всех странах Германского союза основную часть населения составляли крестьяне – 85% [11, с. 26–29].

Все описания крестьянского быта перед 1848 г. свидетельствуют о страшной подавленности деревни. Тяжелый гнет налогов, невероятная тяжесть повинностей, множество неоплачиваемых работ (например, при постройке каждой дороги), бесконечные военные постои, конные службы при передвижении войск, причем подводы, забранные солдатами[3], нередко уже не возвращались обратно – все это чудовищной тяжестью давило на крестьянство. Несмотря на неописуемые усилия, на нескончаемый труд, голод был постоянным уделом земледельца, и крестьянство по необходимости обращалось к кустарным промыслам. К работе на скупщика. Средний уровень кустарных заработков – 2–3 крейцера (3–2 копейки) уже достаточно показывают, как беден, забит и угнетен был крестьян [11, с. 36].

Похожую ситуацию можно наблюдать в Австрии, но там крестьяне были настолько подавлены, что они безропотно несли ярмо, и почти не принимали участия в движении 1848 г., больше того, они скоро выступи против городского движения, и поспешили на помощь своим злейшим врагам.

Вильгельм Блос замечает, что императоры заботились только о нуждах дворянства, видя в них опору трона. Так, еще в 1808–1810 гг. прусское дворянство могло прогонять крестьян с земли, сносить их дворы и дома. В 1811 г. земледельцам и крестьянам было рекомендовано вступит в течении двухлетнего срока в добровольное соглашение относительно выкупа повинностей, барщины и т.д. в случае необходимости, особая королевская комиссия должна была принудительно привести это дело к концу. Крестьяне получал «свободу», отказавшись от третьей части земли, находившейся в их владении. В 1816 г. право крестьян на выкуп повинностей подверглось ограничению, а когда, наконец, за дело взялась королевская комиссия, оно пошло совсем медленно. С 1821 г. право выкупа было предоставлено лишь крупнейшим дворам, а на мелким, по-прежнему, оставалась барщина и другие повинности. Нельзя не заметить, что прусское аграрное законодательство старалось сохранить от феодального строя все, что только можно было спасти [11, с. 42].

Таким образом, в период с 1815 по 1848 гг. в провинциях Силезии, Пруссии, Саксонии появилось в общей сложности всего 70 582 наследственных собственников-крестьян. Лишь в 1845 г. в Саксонии и Силезии мелким крестьянам было предоставлено право выкупа.

Описывая положение крестьян в других немецких государствах, Блос отмечает, что оно было не лучше, а в некоторых даже хуже, чем в Пруссии. Правда в Австрии, например, крепостная зависимость была уничтожена уже в 1781–1782 гг., но эта реформа, проведенная Иосифом II, проведена была только на бумаге, т.к. феодальное дворянство Австрии умело отстаивать свои «благоприобретенные» права.

Только в Венгрии[4], благодаря раннему пробуждению там конституционной государственной жизни, положение вещей сложилось несколько иначе. Сословный сейм 1833 г. предложил существенные ограничения помещичьих прав. Он признал даже необходимость выкупа барщины и оброка. Но это постановление не получило утверждения правительства, т.к. оно боялось всякой радикальной реформы. Сейм все же не отказался от попыток реформирования и в 1839 г. сейму удалось провести постановление, разрешавшее выкупать крестьянские повинности по соглашению между сторонами. В 1840 г. перевес в сейме получила национально-венгерская оппозиция, в рядах которой находись почти все только дворяне. Несмотря на то, что сейм постановил, что крестьянам предоставляется право располагать впредь своими продуктами, не уплачивая особых налогов. Но на деле это никогда не соблюдалось и постановление осталось только на бумаге.

Блос, анализируя документы, показывает, что дворянство повсюду с необычайной настойчивостью противодействовало робким попыткам облегчить долю крестьянина. Поэтому в 1848 г. на плечах крестьянства все еще лежала огромная тяжесть средневековых феодальных повинностей. Крестьяне повсюду страдали от исключительного права помещиков на охоту, от помещичьих судов и барщин. Может быть, наибольшее негодование крестьян вызвала бесцеремонность господ, обнаружившаяся в законах об охоте. Дворянин в течение целых веков заставлял крестьянина выполнять для него дичь и безжалостно опустошал его поля. Крестьянин должен был безропотно переносить страшные потравы, производившиеся дичью, – иначе благородные господа не могли бы охотиться. Во многих местах, например, в Вюртемберге, лесным объездчикам предоставлялось право на месте преступления застрелить браконьера. Но браконьером считался даже крестьянин, оберегавший свои поля от потравы. Не менее жестоко расправлялись за лесные порубки, даже за сбор валежника. Ненависть против дворянства сделалась наследственной, традиционной ненавистью.

Блос приводит следующие цифры, которые дают ясное представление о положении дел. В 1836 г. в Пруссии проводилось следствие по 207478 уголовным делам, из них 150000, т.е. почти половина, – о пропаже леса, браконьерстве, сборе валежника. Во многих местах крестьяне в течении целых десятилетий вели борьбу из-за спорных угодий, повинностей и платежей. И если им, наконец, удавалось довести дело до общих судебных учреждений, они все же обыкновенно оставались ни с чем [11, с. 53].

Когда в 1848 г. над Германией пронеслось со стороны Франции веяние революции, сельское население во многих местах встряхнулось. Тот факт, что крестьяне не остались спокойными, напугал господствующие классы намного сильнее, чем движение в городах. Поэтому они обнаружили необыкновенную быстроту в удовлетворении требований крестьянства. И крестьяне до некоторой степени разделились с лежащими на них феодальными повинностями. Все это показывает неразвитость аграрного сектора из-за его скованности феодальными повинностями и другими платежами.

Обрабатывающая промышленность немецких земель сохранила те же черты средневекового строя, как и деревенская жизнь. В ремесле не обнаружилось никакого прогресса. Оно, во всем следуя прадедовскому методу, производило только для потребностей местного рынка, враждебное ко всяким теоретическим преобразованиям, сжатое, точно тисками, ограниченностью всех отношений внутри мелкого города [12, с. 45].

Опираясь на статистические данные, Блос в своей работе привел данные 1846 г. – в Пруссии насчитывалось в общей сложности 457365 мастеровых и самостоятельных предпринимателей, которые держали 384783 подмастерьев и учеников. Таким образом, мелкое ремесло представляло тогда еще очень крупную силу, а фабричные предприятия были очень мелкими [11, с. 61].

Хотя ремеслу все еще принадлежало преобладающее значение, в Германии, однако, не было недостатка во всевозможных зачатках капиталистического способа производства. Несмотря на всеобщее обеднение, в старых центрах торговли сохранились более или менее крупные капиталы. В XVIII в. мощным пособником капиталистического развития стал деспотизм с его ненасытной потребностью в деньгах на войска и двор, с его возрастающим налоговым бременем и увеличивающимися государственными займами. С его системой монополий и протекционизма.

Что касается Пруссии, меркантильная политика Гогенцоллернов достаточно известна – прусские налоги, акцизы и контрибуции всей тяжестью давили на крестьян и ремесленников. Львиная доля из выплачиваемых сумм попала и в карманы капиталистов, которые тогда восторженно поклонялись принципы «государственной помощи» [7, с. 68].

Но несмотря на энергичные накопления, немецкий капитализм все же стоял позади французского и, в особенности, английского. Ему было сужено противостоять подавляющей конкуренции европейским буржуа на своем собственном рыке. В его основе лежала домашняя промышленность и кустарные промыслы, перед которыми стушевывалась не только механическая фабрика, но и построенная на ручном труде мануфактура [11, 64].

Вильгельм Блос, описывая развитие промышленности в Силезии, Саксонии и Рейнской Пруссии, делает вывод, что в своем постепенном росте рейнско-вестфальская промышленность имела и положительные черты: разрушались цехи, постепенно (очень медленно) развивалось мануфактурное и фабричное производство, появлялись механические станки. Это отмечали многие исследователи, но Вильгельм Блос уделял этому вопросу особое внимание. Начиналось и рабочее движение. По его мнению, сложившиеся в Германии к 1848 г. условия не особенно благоприятствовали торговому и промышленному развитию страны [11, 65].

Соседние страны одна за другой воздвигали таможенные заставы против немецких товаров. Англия сделала невозможным ввоз леса и хлеба из Германии. Германия, раздробленная на множество государств, не могла настоять на том, чтобы иностранные государства предоставили сносные условия немецким купцам.

Раздробленная и бессильная Германия была открыта для подавляющей конкуренции иностранцев. В петиции, поданной Прусскому королю нижнерейнскими фабрикантами, так описывалось положение молодой буржуазии: «Все рынки Европы закрыты для наших товаров таможенными заставами, между тем, как все товары Европы находят в Германии открытый рынок» [16, с. 48].

Еще хуже для немецкой промышленности было то обстоятельство, что она не располагала сколько-нибудь широким внутренним рынком. Это отмечали многие исследователи, но В. Блос уделял этому вопросу особое внимание. Каждое из нескольких десятков немецких государств выдвигало собственные таможенные заставы и взимало особые пошлины с провозимых товаров. Больше того, даже в пределах одного государства сохраняли со средних веков особые права, привилегии, законодательство и особые пошлины.

Финансовое собрание уже в 1818 г. заставило Пруссию выступить в роли реформатора таможенной системы. В этом же, 1818 г., в Пруссии были уничтожены все внутренние таможни, вся Пруссия превратилась в единый рынок, но отгородилась таможенной линией от других немецких государств.

Для соседних немецких государств не оставалось другого выбора, как принять прусские таможенные пошлины и составить с Пруссией единое целое в торгово-промышленном отношении. Но они видели в то же время, что бы это стало первым шагом к признанию политического верховенства Пруссии, поэтому всеми силами отстаивали свою таможенную самостоятельность, как одну из основ политической самостоятельности. Но в конце концов династические соображения пошли на уступки перед финансовыми соображениями. Мелкие и средние государства одно за другим приняли прусский тариф и таможни между ними уничтожались, таможенная линия отходила все дальше и дальше. Так в 1834 г. возник Германский таможенный союз, который под конец охватывал 8 тысяч квадратных миль (12 874,75 км2) с 30-миллионным населения – почти всю Германию в современных размерах [16, с. 57].

Создание широкого внутреннего рынка для продуктов германской промышленности было крупным шагом вперед. Хотя про германскую промышленность еще было рано говорить, т. к. она представлена кустарным промыслами домашней промышленностью – самыми старыми и отсталыми формами капиталистического способа производства. Домашняя промышленность в Германии развивалась двумя главными способами. С одной стороны, капитал внедрялся в трещины цехов и потом разрушал обветшавшее здание так, чтобы отдельные ремесленники превратились в скупщиков-буржуа, а подавляющая масса – в наемных рабочих домашней промышленности. Но главным образом, капитал устремился в деревню, где его ожидала свобода от цеховых ограничений и рабочих рук крепостных крестьян [11, с. 70].

В Восточной Германии центрами капиталистического способа производства явились провинция Силезия и королевство Саксония. Льняное производство Германии даже в годы глубочайшего экономического упадка оставалось почти единственной отраслью производства, работавшей на экспорт. Постоянный спрос со стороны английских и голландских купцов обусловил быстрый расцвет селезского полотняного производства. В начале XVIII века 287 селезских местечек производили полотно на продажу. Производство его было делом исключительно деревенской домашней промышленности. Силезия в известных отношениях была классической страной восточно-прусского феодализма.

В королевстве Саксония первые зачатки капитализма относятся к эпохе Реформации. Её старейшим пристанищем было горное дело. Саксония уже в XVIII веке была экономически, а вместе с тем и интеллектуально, наиболее прогрессивной частью Германии.

Промышленность в Рейнской Пруссии отличалась более широким развитием, чем в Силезии или даже в Саксонии; она шла впереди этих стран и в том отношении, что с 1795 г. на нее распространилось раскрепощающее законодательство Французской революции. При господстве французов здесь наметился мощный подъем и расцвет промышленного производства, которая нашла сильную опору в близости Рейна, лучшего водного пути во всей Германии, близости моря и богатстве почвы минеральными сокровищами [16, с. 60].

В административных округах Аахена, Кельна и Дюссельдорфа были представлены хлопчатобумажная и шерстяная промышленность, чугунно-литейное, печатное, горное и красильное дело, производство машин, оружейная фабрика. Благодаря промышленности здесь сосредоточилось настолько плотное население, как ни в одном другом месте Германии. Таким образом, в своем постепенном росте рейнско-фестфальская крупная промышленность представляла пеструю картину различных форм капиталистического производства [11, с. 72].

Зачатки капиталистической промышленности и крепостное право в Германии стояли самой тесной связи. Но эти условия развивающегося немецкого капитализма вызвали массу стачек и забастовок на фабриках и заводах всей Германии. В. Блос пишет о возникновении в таких условиях рабочего вопроса, который уже к концу 20-х гг. XIX в., например, он впервые приводит следующие данные о стачечном движении: в Силезии в 1792, 1810, 1815, 1818 и 1836 годах; в Саксонии с 1795 г. редко какой год обходился без стачек и забастовок; рейнско-фестфальский округ обратил на себя внимание всей Германии стачками 1825, 1828, 1839 и 1848 гг. Рабочие протестовали против низкой заработной платы, длительного (до 17 часов) рабочего дня[5], антисанитарных условий труда и использования детского труда. Но правители раздробленной Германии не обращали внимания на жалобы рабочих.

Вильгельм Блос справедливо отмечает, что с 1786 г. ни разу не было пересмотрено законодательство в части удовлетворения требований рабочих. Лишь в январе 1842 г.появился указ, в первой статье которого содержалось предложение, чтобы дети моложе 12-летнего возраста не принимались на фабрики. Но этот закон носил половинчатый характер, т. к. уже вторая статья того же указа отменяла это предписание, предлагая в виде исключения принимать детей и 9-летнего возраста, если они перед этим в течении 3-х лет обучались в школе. Тот же указ определял рабочее время для детей – 10 часов[6].

Не лучше обстояло дело с организованной самопомощью рабочих. До 1848 г. рабочие потребительские общества, кассы взаимопомощи все еще оставались невозможными и повергались суровым гонениям правительства. Тем не менее, в 1842 г. в Вене книгопечатникам удалось устроить кассы взаимопомощи, а к 1842 г. – союз взаимопомощи. В домартовское время это был единственный зародыш рабочей организации, но именно только зародыш, т. к. в союзе очень видную роль играли владельцы типографий. Кроме того, книгопечатники составляли аристократию рабочего класса и их организация не имела никакого значения для массы.

В случаях обострения нужды на сцену выступала благотворительность – государственная и частная. Впрочем, последняя не пользовалась расположением правящих кругов и с ней мирились только в случаях крайней необходимости. Всего, в период с 1815 по 1846 гг. по всей Германии возникло 30 благотворительных союзов, но все они просуществовали менее года. Жизнеспособными оказались лишь союзы, возникшие в 1847 г. в период нужды, обостренной промышленным кризисом. Одни их них доставляли ремесленникам инструменты, материалы, оказывали финансовую помощь; другие раздавали бедным хлеб, соль, муку, устраивали столовые. Но и они не могли развить широкой деятельности, т.к. государство запретило частную инициативу.

Блос, опираясь на приведенный материал, делает важный вывод, который ранее не встречался в публикациях: эволюционный выход из домартовского положения стал невозможен, обвиняя в этом политику династических властей, старавшихся всеми путями сохранить существующее положение, была одним из первых ошибочных решений кайзеров и способствовала рождению недовольства среди населения Германии и появлению первых, еще совсем слабых, общественных организаций [11, с. 30–36].



Информация о работе «Политические взгляды Вильгельма Блоса»
Раздел: Политология
Количество знаков с пробелами: 147999
Количество таблиц: 0
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
10908
0
0

... В этих работах наблюдается психоисторические концепции, получившие свое развитие в творчестве Эрика Эриксона. В следующем разделе, "Кросс-культуральные исследования", Эриксон выступает как социальный антрополог, демонстрируя взаимодействие между историей, средой, семьей, деревней и мифом. По его мнению особенности становления личности зависят от культурного и экономического уровня развития ...

0 комментариев


Наверх